Главная страница «Первого сентября»Главная страница журнала «Биология»Содержание №2/2001

ЧЕЛОВЕК И ЕГО ЗДОРОВЬЕ

В.С.РОТЕНБЕРГ

Продолжение. См. No 43, 44, 45, 47, 48/2000

Образ «Я» и поведение

С учетом этого эксперимента я внес уточнение в концепцию, объясняющую разную стратегию полушарий в обработке информации. Согласно моей концепции различие между полушариями сводится к различным способам организации связи между предметами и явлениями.

И философы, и естествоиспытатели давно пришли к выводу, что ничто в этом мире не существует само по себе, вне связи с другими предметами и явлениями. Связи эти могут быть сильнее или слабее, более или менее разнообразными, но они всегда существуют и определяют динамичность этого мира: и физического мира, и мира человеческих отношений. В естественных условиях эти связи достаточно богаты и нередко способны взаимно отрицать друг друга, создавая предпосылки для амбивалентных отношений (притяжение и отталкивание, любовь и ненависть и т.п.). Характер и особенности связей нередко имеют определяющее значение для понимания смысла того или иного предмета или явления. Один и тот же предмет – яблоко – имеет совершенно различный смысл в зависимости от того, находится ли оно перед вами на блюде, привлекательное и вызывающее аппетит, как на картине Сезанна; или оно помещено на голову сына Вильгельма Телля, и он должен сбить его стрелой, не задев сына; или это яблоко, которое Ева протягивает Адаму; или это яблоко, которое падает на голову Ньютона; или, наконец, это яблоко из стихов Вознесенского: «Но любовь это райское яблочко с бритвами – сколько раз я надкусывал, сколько давал». Различие определяется не свойствами самого яблока, а особенностями его взаимосвязей, реальных или потенциальных, включая воображаемые, с другими предметами и явлениями. Для человека, существующего в контексте определенной культуры, роль таких ассоциативных связей особенно велика, и они могут сосуществовать одновременно, многократно пересекаясь и делая картину мира чрезвычайно богатой и полиморфной. Вот почему в предложенной мной концепции основное внимание уделяется именно взаимодействиям, связям между предметами и явлениями.

Согласно этой концепции левое полушарие из всего обилия реальных и потенциальных связей выбирает немногие внутренне непротиворечивые, не исключающие друг друга и на основе этих немногих связей создает однозначно понимаемый контекст. Прекрасным примером такого контекста является текст хорошо написанного учебника по естественным наукам. В основе этого контекста лежит установление однозначных причинно-следственных отношений между предметами и явлениями. Благодаря однозначному контексту достигается полное взаимопонимание между людьми в процессе их деятельности, и потому формирование этого контекста так тесно связано с речью. Однозначность обеспечивает также логический анализ предметов и явлений, последовательность перехода от одного уровня рассмотрения к другому. При этом все остальные связи, способные усложнить и запутать картину, сделать ее менее определенной, внутренне противоречивой, безжалостно усекаются. Такая аккуратно подстриженная под машинку логического мышления картина мира является уже не картиной в полном смысле этого слова, а моделью, однако моделью, удобной в обращении. Все школьное образование в условиях западной цивилизации направлено на скорейшее формирование у человека однозначного контекста, на развитие левополушарного мышления,

Правое полушарие занято прямо противоположной задачей. Оно «схватывает» реальность во всем богатстве, противоречивости и неоднозначности связей и формирует многозначный контекст. Прекрасным примером такого контекста являются сновидения здоровых людей. Я люблю этот пример, потому что он адресуется к внутреннему опыту каждого человека. Всем нам, наверное, знакомо ощущение беспомощности, когда, проснувшись после яркого и личностно значимого сновидения, мы пытаемся его пересказать, чтобы передать свои ощущения. И с удивлением обнаруживаем, что, хотя мы ясно помним его во всех деталях, при пересказе ускользает что-то важное, причем не только от слушателей, но и от нас самих. То, что мы способны выразить в словах, является лишь бледной тенью, скелетом того, что мы действительно видели. И дело не в том, что нам не хватает слов, а в том, что не удается передать в словах тот многозначный контекст сновидений, который формируется обилием пересекающихся связей между его отдельными образами. Речь, во всяком случае, речь не поэтическая, принципиально не предназначена для передачи и выражения такого контекста, поскольку строится по законам левополушарного мышления. Именно поэтому «мысль изреченная есть ложь».

В не меньшей степени это относится и к описанию произведений искусства. Попробуйте передать ваши впечатления от действительно взволновавшей вас картины или кинокартины. Что бы вы ни сказали, это всегда будет только слабым приближением к тому, что вы хотели бы сказать: многозначный контекст искусства адекватно передается лишь через многозначный контекст искусства же. Наконец, все то же самое относится к попытке описания чувств и межличностных отношений, которые у нормальных, психически здоровых людей всегда многозначны.

Оба полушария выполняют равно важные функции. Левое полушарие упрощает мир, чтобы можно было его проанализировать и соответственно повлиять на него. Правое полушарие схватывает мир таким, каков он есть, и тем самым преодолевает ограничения, накладываемые левым. Без правого полушария мы превратились бы в высокоразвитые компьютеры, в счетные машины, тщетно пытающиеся приспособить многозначный мир к своим ограниченным программам. Все попытки создания искусственного интеллекта оказались недостаточно успешными именно потому, что авторы представляли мозг только как одно левое полушарие и пытались моделировать только его. Отчасти это было связано с избыточной левополушарностью самих специалистов по искусственному интеллекту. И в связи с этим я хочу закончить эту главу поучительной историей, приключившейся много лет назад в Тбилиси на первом симпозиуме по искусственному интеллекту.

Организаторы симпозиума были увлечены идеей искусственного воссоздания человеческого мозга, и им казалось, что они близки к реализации своей мечты. Они пригласили на симпозиум одного из виднейших физиологов того времени, специалиста по мозгу академика И.С. Бериташвили, и развернули перед ним захватывающую перспективу моделирования мозга и раскрытия всех его тайн. Иван Соломонович слушал молча и внимательно. В конце симпозиума энтузиасты-кибернетики спросили его, что он думает о предложенных перспективах. И И.С. Бериташвили ответил, на мой взгляд, гениально. «Я старый человек, – сказал он, – и моя юность пришлась еще на дореволюционный период. В это время публиковалось много порнографических романов. Их отличительной особенностью было то, что писали их в основном старые девы, чья бурная фантазия не была ограничена их личным опытом».

Лет 15 назад я участвовал в одном заседании «круглого стола», посвященного проблемам воспитания, обучения и здоровья. Напротив меня расположился пожилой мужчина, который производил впечатление крупного чиновника и всем своим видом тщательно «держал дистанцию» между собой и остальными участниками совещания. Позже выяснилось, что это был директор Института педиатрии, член Академии медицинских наук. Когда речь зашла о воспитании и развитии творческих способностей ребенка, академик насторожился. «Я не вполне понимаю, о чем идет речь, – сказал он, всем своим видом и тоном показывая, что это не он не понимает нас, а мы не понимаем, о чем говорим, – какое творчество? Человек должен выполнять свои обязанности в свое рабочее время, при чем тут творчество?» Разговор, однако, продолжался, и кто-то из собеседников неосторожно использовал словосочетание «творческий экстаз», характеризуя высший подъем всех душевных сил во время творческого акта. И тогда академик воскликнул: «Ну, это уже вообще за границей...» Он хотел сказать «за границей понимания» или «за границей здравого смысла», но не договорил. И я тут же спросил его ласково и наивно: «Ну почему же только за границей? У нас это тоже иногда встречается».

Инстинктивная ненависть чиновников к творчеству, чиновников не по занимаемому положению, а по мировосприятию, естественна и понятна. Творчество не удается регламентировать, им невозможно управлять (даже у самих творцов это не очень получается, не говоря уже об администраторах), его невозможно включить в производственные планы и назначить, как совещание, на определенные часы рабочего времени. Но, не поддаваясь регулированию, творчество оказывает серьезное влияние на деятельность не только самого творца, но и большого коллектива, а иногда и всего международного профессионального сообщества, – а руководящая роль администратора при этом оказывается под сомнением. Чего же, кроме классовой ненависти, можно ожидать в этой ситуации от чиновника?

Примерно в то же время я участвовал в обсуждении проблем творчества в редакции журнала «Знание – сила». Заседание вел весьма влиятельный человек, редактор журнала «Коммунист» академик И.Т. Фролов. И когда я произнес панегирик творчеству как движущей силе прогресса и к тому же гарантии индивидуального здоровья (ибо в творчестве в самом чистом виде проявляется поисковая активность, о которой так много сказано в этой книге), Иван Тимофеевич воскликнул: «Куда вы нас зовете? Что будет делать общество с таким количеством творцов? Кто будет добросовестно заниматься обычной рутинной работой?» (Помните: «...человек должен выполнять свои обязанности в рабочие часы»? прямо какой-то заговор советских академиков против творчества!). И хотя я несколько опешил от такого нажима могущественного философа «от ЦК», все же попробовал протестовать и объяснить, что работающий без творческой жилки человек в конце концов перестает уважать и себя, и свой труд, а без такого уважения, без чувства собственного достоинства никакую, даже самую примитивную, работу нельзя выполнять успешно. Потому что мы не роботы, и интеллект у нас не искусственный, и результаты нашей деятельности зависят от нашего самовосприятия, на которое процесс творчества влияет весьма благоприятно. Разумеется, мне не удалось переубедить собеседника: там, где логика приходит в противоречие с личными и клановыми интересами, она терпит крах.

Что же делает творчество таким особым видом деятельности? В предыдущих главах мы писали, что правое полушарие мозга создает многозначный контекст за счет «схватывания» огромного числа связей и взаимодействий между предметами и явлениями, связей, которые часто не могут быть логически упорядочены, а иногда и просто отрицают друг друга в тесных рамках формальной логики. Попробуйте-ка связно объяснить ваши отношения со значимым для вас человеком, который одновременно вызывает у вас и чувство восхищения, и чувство зависти, и протест против этих обоих чувств, и притяжение, и отталкивание. Объяснить это на словах невозможно – разве что в стихах поэта масштаба Пастернака, но и это не будет настоящим объяснением.

И происходит так потому, что в основе сложных эмоциональных отношений лежат пересекающиеся и отрицающие друг друга связи. Правое полушарие чудесным образом все их интегрирует, создавая уникальный сплав. Это касается не только межличностных отношений, а любых явлений действительности. И именно правое полушарие, его способность к созданию многозначного контекста, обеспечивает выявление новых связей между явлениями и их интеграцию с прежним опытом, что и составляет сущность творческих озарений.

Эти теоретические рассуждения хорошо иллюстрируются психологическими методиками, направленными на выявление творческих способностей. Самая известная из них – тест Гилфорда, состоящий в том, что человеку дают список названий (или рисунки) целого ряда предметов обихода, таких как утюг, плечики для одежды, сковородка и т.п., и просят указать все мыслимые способы использования этих предметов – не только по их прямому назначению. Чем больше вариантов предлагает испытуемый, чем больше среди них нестандартных и необычных, тем выше оцениваются его творческие способности. Иногда выполнение этого теста происходит в жизни спонтанно. Рассказывают, что один российский командировочный в Париже, не имея возможности ходить в кафе и не имея денег даже на покупку сковородки, ухитрялся жарить яичницу на электрическом утюге.

Но что по существу выявляет тест Гилфорда? Способность человека освободиться от стереотипа, от однозначного контекста («утюг – прибор для глажки белья», «сковорода нужна для поджаривания пищи») и перейти к множественности связей данного предмета со многими другими, т.е. к созданию контекста многозначного. Однажды В.Л. Райков исследовал таким образом испытуемых, которым в состоянии гипноза внушили, что они выдающиеся, ярко одаренные личности. До гипноза они обычно выполняли тест Гилфорда на весьма среднем уровне, называя 2–3 способа использования каждого предмета. В состоянии же гипноза не только увеличивалось общее число предложений, но они менялись качественно: испытуемый не включал в свои ответы те предложения, которые давал до гипноза. На вопрос экспериментатора, почему ему не приходит в голову тот очевидный способ, который до гипноза был назван первым, испытуемый отвечал: «Но это же банальность! Зачем я буду давать вам очевидные, банальные ответы?»

Этот эксперимент не только подтверждает, что в состоянии гипноза расширяются возможности правополушарного стиля мышления, но и показывает, что при таком внушении у человека меняются самооценка, самовосприятие. Важнейшим компонентом творческого акта является само восприятие себя как человека творческого. В то же время это вовсе не означает отсутствия критики к результатам собственной деятельности. Напротив, по-настоящему творчески одаренные люди весьма критичны к результатам собственного творчества. Но есть одно важное условие: эта критичность проявляется только после «инсайта», озарения, когда новое уже создано, а не в процессе его зарождения. Критическое отношение – свойство левого полушария мозга, достояние сознания. В момент же зарождения нового (идеи или образа) правое полушарие должно быть свободно от безжалостного критиканства приземленного и ограниченного сознания. Творчество должно иметь право на полет, на бесчисленные пересечения и столкновения образов в планетарном пространстве правого полушария, ибо только из этих столкновений может быть высечена искра озарения.

Такую свободу от критики сознания человек может приобрести либо в особых состояних сознания (гипноз, медитация), либо благодаря исключительному доверию к собственной интуиции, к творческому началу в себе. Вера в собственную незаурядность – исходное условие творчества. Поэтому ханжеские разговоры о высокой моральной ценности скромности лишены всякого смысла. Идея эта рождена ничтожествами, стремящимися уравнять с собой людей выдающихся. Скромный талант – это бенгальский огонь, он не зажигает. Без ощущения в себе сил, превосходящих обычные, человек не способен к тому упорному поиску, не считающемуся с потерями и поражениями, без которого творчество немыслимо. Без ощущения творческого всемогущества человек не рискнет провозгласить то, что еще не понято и не принято современниками. В то же время это чувство никак не связано со стремлением продемонстрировать свое превосходство перед другими людьми, с тенденцией их унижать и третировать. Совсем напротив, противопоставление себя другим и стремление утвердиться за счет других всегда является следствием глубоко скрытого мучительного комплекса неполноценности, который человек стремится преодолеть, унижая других. Тот, кто знает себе цену и высоко себя ставит, не унизится до демонстрации превосходства – ему вполне хватает его самоощущения. Более того, это самоощущение нередко способствует доброжелательности и приветливости, которые так естественно вытекают из внутренней гармонии.

Но, как было сказано, человек творческий отнюдь не всегда доволен плодами своих трудов. Он счастлив ощущением внутренней силы, а вот результаты ее конкретного проявления, напротив, нередко вызывают разочарование. И оно бывает порой настолько сильным, что есть стремление перечеркнуть дело собственных рук, и восторги других лишь в очень слабой степени способны смягчить это разочарование. В чем же его причина?

Как бы замечателен ни был продукт творчества (научная идея, воплощенная в статью, музыкальная композиция, картина или поэтический шедевр), это всегда только бледная копия, нет, не замысла, а того живого образа идеального воплощения, который сформировался в пространстве образного, правополушарного мышления. Перевести его без потерь на нотную линейку, бумагу или холст не удается никому и никогда, уже потому хотя бы, что этот образ соткан из слишком большого числа пересекающихся связей, слишком многомерен и многозначен, чтобы быть зафиксированным и «пришпиленным», как бабочка, к своему «материальному носителю». Чем-то приходится жертвовать, и это всегда жертва качества. От этой жертвы в выигрыше оказываются культура и человечество (иначе ни один образ так и не превратился бы из «вещи в себе» в «вещь для нас»), но нередко в проигрыше остается сам творец. Ведь пока образ недовоплощен, есть ложная надежда, что он еще более приблизится к идеальному образцу, более полному и гармоничному и имеющему лишь один недостаток – он существует только для самого творца, да и то в невыразимой форме. А когда отторжение образа от духовной жизни творца произошло, он может убедиться, сколь несовершенен этот слепок. И ничья похвала не перевешивает этого трагичного внутреннего видения, хотя похвала и необходима для притупления боли от несовпадения.

Но продукт подлинного творчества – это бледный слепок с идеала только для автора. Для других это озарение и прорыв в новое пространство. Я предложил в свое время критерий, позволяющий отличить подлинное творческое достижение (в науке и искусстве) от самой искусной его имитации. Критерий этот – чувство удивленного узнавания. Когда человек сталкивается с чем-то новым и непривычным, особенно в той сфере, в которой у него есть некоторый собственный опыт (а у всех у нас есть определенный опыт общения с искусством, у ученых же есть опыт в их области знаний), то первой естественной реакцией должно быть или отвержение, протест (новое не совпадает с уже имеющимися представлениями, ставит их под сомнение, что вызывает защитную реакцию), или то, что это новое не воспринимается как новое. Но если (порой неожиданно для самого человека) ни того, ни другого не происходит, это означает только, что в глубине подсознания (а точнее, на уровне образа) это знание или представление уже сформировалось, хотя и не дошло до сознания. Лучше всего это передается фразой: «Как это верно, как точно, как же я это раньше сам не замечал (не понял и т.п.)».

Этот эффект я и назвал эффектом удивленного узнавания. Для него нужно совпадение образа созданного кем-то произведения с образом, подспудно сформировавшимся в мозгу воспринимающего, и величайшей заслугой творца как раз и является способность вывести этот образ на свет из мрака бессознательного. И это и будет подлинное открытие.

Лучше всего сказанное иллюстрируется восприятием новых трактовок известных художественных произведений. Такие трактовки (конечно, если они не выполнены в форме строгих научных исследований) становятся событием, только если представляют собой самостоятельные художественные произведения на материале первоисточника. Ну что, казалось бы, можно сказать нового по сравнению с тем, что ты уже многократно читал и сам для себя продумал? А если кто-то что-то и говорит, то это прежде всего вызывает настороженность и придирчивую критику, как и любая ревизия всего привычного. Но бывает и так, что новая точка зрения сразу принимается как собственная, хотя ты и осознаешь, что только что с ней познакомился. И ты удивляешься точности этого нового и самому себе: как же ты раньше до этого не додумался?

Думаю, то же самое чувство имеют в виду представители точных наук, когда говорят о красоте новой идеи. Ее восприятие как гармоничной тесно связано с изумленным узнаванием – именно гармония и узнается. Никакая самая искусная имитация творчества ни в науке, ни в искусстве этого чувства не вызовет – будет впечатление нового, пусть даже удивительного и необычного, но чужого.

Парадоксы творчества

Что легче – создавать новое или двигаться проторенными путями? Что утомляет больше – рутина или творческая активность? Поскольку творчество всегда встречалось неизмеримо реже и ценилось намного выше стереотипной, рутинной работы, то подспудно формировалось представление, что это не только более престижный, но и более сложный путь. Но сложный – для кого?

Уже почти 25 лет назад американская исследовательница-психолог Мартиндейл провела эксперимент, остававшийся до самого последнего времени недостаточно оцененным. Она выбрала две крайние группы студентов – с выраженными творческими задатками и с полным отсутствием таковых. Наличие или отсутствие творческих способностей оценивалось различными способами: и по выполнению теста Гилберта, и по отзывам преподавателей об оригинальности мышления своих учеников. Каждой группе студентов дали решить две серии задач. Задачи первой серии («креативные») требовали творческого подхода, их нельзя было решить, просто опираясь на известные алгоритмы решений и прошлые знания. Задачи второго типа, напротив, хотя и не были простыми и предполагали хорошее знание правил и алгоритмов, но не требовали для решения особой изобретательности. В процессе решения задач у всех испытуемых регистрировалась электрическая активность мозга (электроэнцефалограмма).

Здесь необходимо пояснить, что крупный ученый середины XX в. профессор Линдсли предложил в свое время шкалу для оценки функциональных состояний мозга (от глубокого сна до напряженного, сверхактивного бодрствования) на основе определенной связи между уровнем бодрствования и электрической активностью мозга. При очень спокойном, расслабленном бодрствовании, без всяких признаков направленного, сфокусированного внимания, почти на грани с дремотой на электроэнцефалограмме доминирует ритм покоя – так называемый альфаритм, от 8 до 12 колебаний в секунду. Чем более расслаблен испытуемый, тем больше выражен альфа-ритм, тем он синхроннее и тем выше его амплитуда. Когда человек приступает к деятельности и сосредотачивается, альфа-ритм уменьшается, а при напряженных интеллектуальных усилиях исчезает полностью. Происходит это потому, что из глубоких отделов мозга в его высшие корковые отделы поступает дополнительная физиологическая стимуляция, активирующая мозг и подготавливающая его к работе в интенсивном режиме.

Концепция Линдсли занимала доминирующее положение в психофизиологии на протяжении десятилетий. Между тем постепенно накапливались факты, которые ставили под сомнение ее универсальность. Например, было показано, что при особых состояниях сознания (йога, медитация) альфа-ритм усиливается. Между тем, по психологическим критериям, подобные состояния – отнюдь не дремота, а весьма активная, хотя и очень своеобразная деятельность мозга, во время которой могут решаться серьезные психологические проблемы личности и создаются условия для активного управления внутренними органами и вообще всей внутренней средой организма (могут учащаться или урежаться пульс и дыхание, меняется артериальное давление и т.п.). Однако изучение особых состояний сознания всегда стояло несколько в стороне от магистральной линии развития науки о мозге, и в основном схема Линдсли оставалась неколебимой.

Исследования же Мартиндейл и некоторых других ученых, подтвердивших ее данные, нанесли по устоявшимся представлениям серьезный удар. Обнаружилось, что у творческих студентов при решении творческих задач альфа-ритм не только не уменьшался, но даже имел тенденцию к увеличению, особенно в правом полушарии. В то же время при решении рутинных задач у этих студентов, как и у студентов противоположной группы, альфа-ритм уменьшался в полном согласии со схемой Линдсли. Уменьшался он и у нетворческих студентов при попытках (безуспешных) решения творческих задач. Таким образом, поведение мозга при решении творческих задач (но только в том случае, если мозг способен к этой деятельности) является важным исключением из общего правила.

Продолжение следует

 

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru